Седьмого февраля исполнилось 100 лет со дня рождения Ивана Григорьевича Истомина.

Несгибаемый человек

Этот человек – уникальное явление в ямальской культуре. Писатель, поэт, драматург и живописец, член Союза писателей СССР, один из основоположников литературы коренных народов Севера родился в семье простого рыбака-коми в селе Мужи.

В трехлетнем возрасте перенес полиомиелит и обезножил, но не сдался: окончил школу, потом – с отличием салехардское национальное педучилище, был одним из организаторов студенческого национального литературного кружка. "Человек все может. Главное – шибко захотеть", – однажды сказал Иван Григорьевич писателю Константину Лагунову, удивлявшемуся, как его северный коллега рисует картины измученными болезнью руками.

Истомин много лет работал учителем ненецкого, русского языков и рисования, затем – заместителем редактора по дублированию газеты "Красный Север" на ненецком языке, заместителем редактора Тюменского книжного издательства. И писал. Много писал: повести, рассказы, стихи, пьесы, очерки, сказки, романы. В свет вышло более 20 его книг. Темой творчества писателя были северная природа, самобытная культура и быт коренных ямальцев.

Отрывок из повести "Последняя кочёвка"

Ямай долго стоял в нерешительности у своего чума. То-то будет сейчас, как узнает старуха, зачем вызывали его в правление. Наконец вздохнул и, захватив с собой охапку дров, вошел.
– Тебя только за смертью посылать, – проворчала старуха. – Ушел и пропал, как стрела, пущенная из лука.
Хадане, с маленьким сморщенным лицом и с пепельными волосами, заплетенными в две тощенькие косички, сидела на оленьей шкуре в левой половине чума и шила рукавицы.
Старик положил дрова перед железной печуркой, снял малицу, сел на правой половине чума, у печки, скрестив ноги, обутые в еще добротные, но уже порыжевшие от времени меховые кисы.
– Не по своей воле задержался, Тэтако виноват. – Ямай облокотился на колени.
Услышав имя председателя, Хадане насторожилась и с тревогой в голосе спросила:
– Зачем он вызывал тебя?
Ямаю не хотелось огорчать жену, но обманывать он не умел и все рассказал, умолчал только о посещении дома. Хадане отбросила в сторону шитье и, закрыв лицо руками, зарыдала:
– Вот беда-то, вот беда-то... И во всем ты, старый дурак, виноват. Зачем согласился остаться на фактории? Разве мы вдвоем не могли жить в чуме, кочевать со своими оленями? Вон старики Салиндеры отказались остаться на фактории, теперь по-прежнему кочуют в тундре, свежим воздухом дышат. А ты на старости лет береговым человеком захотел стать, в деревянном чуме жить собираешься. От оленей отказался, забыл, как они тебе достались...
Ямай выпрямился.
– Ты что же, старуха, не помнишь, как дело было? Разве я не протестовал, не ругался? Думаешь, только тебе жалко и тундру, и оленей? Я их каждую ночь во сне вижу. Молодежь с кочевой жизнью расстаться захотела. Хочет жить по-новому. Что мы с тобой могли сделать? Вот теперь на фактории сидим и, наверно, последние дни в чуме живем. Так получается.
Старуха вспылила:
– Нет уж, я в чуме родилась, в чуме и умру!.. Мои родители в чуме прожили и мне завещали. Почему ты сегодня председателю не сказал: пусть, мол, в доме молодые живут, старым ненцам в деревянном чуме жить не положено, они помнят заветы своих отцов и дедов. Легко же ты старые обычаи забываешь!
– Не забываю. Я три часа, однако, спорил с председателем. Я – свое, а он – свое. Сама знаешь, какой он, этот Тэтако.
– Что он понимает? Он еще молод. Откуда ему знать, почему наши предки в чумах жили?
Старик, чуть склонив голову, с расстроенным лицом слушал.
– Разве предки наши могли дома строить? Откуда бы они лес достали? В тундре он не растет. Теперь его на пароходах возят. Раньше разве могло так быть? Не могло, так я думаю.
– Ничего ты не понимаешь, совсем дураком стал, – перебила старуха. – Посмотри вверх. Видишь мокодан? Небо видишь? Ты небо видишь, тебя добрые духи видят и слышат, когда ты у них помощи просишь. В доме жить будешь, добрые духи не будут знать, как ты живешь, чем помочь тебе. Там мокодана нет, там потолок, на потолке земля. Я сама видела, как туда землю таскали. Как же тебя добрые духи слушать будут? Ты в чуме сидишь, улицу не видишь, и тебя с улицы не видят. Злые духи, которые по земле ходят, не видят, не знают, как ты в чуме живешь. И на сердце у тебя спокойно. А в доме кругом окна, злые духи тебя будут видеть, ты их можешь увидеть – испугаешься, с ума сойдешь.
– Что ты, что ты, старуха, – зашевелился Ямай на другой половине чума. – Зачем такое говорить?
– Вот видишь? – не переставала Хадане убеждать своего мужа, точно старик был виноват во всем. – Ты ничего про это не думаешь.
Ямаю надоело слушать жену, и он, несколько раз звучно пососав трубку, недовольно буркнул:
– Хватит, однако, учить меня. Я сам все хорошо понимаю.
– Нет, не хватит. Я еще не все тебе сказала. По-новому жить будешь – по-новому тебя и похоронят: в землю зароют, как падаль. Сделают тут новый хальмер (в переводе с ненецкого "кладбище". – Прим. ред.) и будешь лежать рядом с русским или зырянином. На могилу тебе нарту не поставят. Как ты тогда попадешь в царство Неизвестности? Будет тень твоя по свету блуждать, как бездомная собака, – и Хадане ехидно взглянула на мужа.
– После смерти все равно где лежать. Так я думаю, – сказал Ямай, желая прекратить перебранку. Он знал – жена в таких случаях плюнет и махнет рукой.
Но Хадане на этот раз заворчала еще громче:
– Вот и дурак, совсем дурак стал! С таким дураком как дальше жить? Уеду в тундру, обязательно уеду. А ты оставайся с сыном, со снохой и живи в доме!
– Да я в доме жить не собираюсь. Куда я без тебя? Хватит об этом говорить. – Старик откинулся на постель и подумал: "Старая лайка потому и лает, что зубы тупы, не знает, как жить дальше".
Хадане еще долго ругалась, но муж притворился спящим и больше не отзывался. Наконец старуха замолчала, стала хлопотать возле печки, изредка бросая сердитый взгляд на Ямая, лежавшего на боку, положив голову на свернутую оленью шкуру.