Недавно губкинская библиотека получила первый том серии "Избранные сочинения ямальских писателей в 8 томах". Называется он "Ямал – моя боль и судьба..." и посвящен творчеству Юрия Николаевича Афанасьева, замечательного педагога, журналиста, прозаика, детского писателя.

Родился Юрий Николаевич в Шурышкарском районе, в семье ссыльных. Выпускник Ленинградского пединститута имени А. И. Герцена, работал учителем, руководил школой-интернатом. Потом получил назначение инструктором в райком КПСС и начал много ездить по району. В докладных писал о тяжелой жизни простых рыбаков, вносил предложения, как ее улучшить, чем у  партийного руководства вызывал только недовольство. После острой статьи о жизни ямальской глубинки ему пришлось часто менять работу. Он много писал, публиковался, стал членом Союза писателей России. После его публикаций общественность начала обращать внимание на проблемы экологии.

В 2004 году после тяжелой болезни Ю. Н. Афанасьев ушел из жизни, оставив богатейшее литературно-публицистическое наследие.


Хунзи с шумом откинул суконный полог в чуме, во весь проход расставил полусогнутые ноги.

– Иди, обуздай свою помешанную дочь, которую сумела родить для смеха, – сердито бросил он жене и повалился на шкуру рядом с дымокуром.

Не первый раз принимать на себя упреки приходилось жене Хунзи, и сейчас она, покорно согнувшись, сдвинула с вешалов от дымокура шомох – сушеную рыбу, повесила новую связку сырой рыбы с мелкими надрезами и задумалась. Нет, глухими остались ее просьбы в ночь новолуния. Не помог и тынзян – аркан, который она клала в изголовье, чтобы внушить своему плоду, кем ему быть. Не помогло... С каждым разом в соседних чумах раздавался веселый смех, когда на руках ее появлялся очередной ребенок. Семь дочерей родила! Однако разве она хотела изжить род Хунзи?

Конечно, трудно в тундре без помощника, совсем нельзя здесь обойтись без мужчины, но что поделаешь, если месяц отвернулся от нее двумя рогами, не захотел услышать ее просьбы. В последние годы Хунзи вроде совсем смирился, стал поговаривать – не породниться ли с другим родом. И здесь не обошлось без стыда. Видно, слова Хунзи потеряли родовую силу, дети перестали слушаться родителей. Старшие дочери хоть и не хотели обидеть отца, но сделали по-своему: сами себе выбрали работу и остались в поселке. Теперь Тэтья закончила культпросветучилище, отдохнет после учебы, а зимой будет работать в какой-то агитбригаде. Правда, она хоть и обещает часто приезжать в чум, но все равно – это уже кукушкина жизнь: без своего дома... 

– Пусть поиграет, – попыталась оправдать свою дочь жена. – Ты же знаешь, как она всегда скучает по тундре после учебы.

– Скучает, – поперхнулся от негодования Хунзи. – Иди посмотри, какой игре научили ее в городе...

Прикусив платок, чтобы не показать постороннему свое лицо, жена выскользнула из чума. От неожиданности она растерялась, зажала ладонями уши – такой невообразимый стоял галдеж. Ребятишки плотным кольцом обступили Тэтью, пожилые оленеводы косились со стороны, неодобрительно качали головами и расходились по чумам. Только любопытные локасны, как всякие женщины, уселись в сторонке, прикрывшись цветастыми платками, похожими на кустики красной морошки, и с удовольствием обстреливали друг друга репликами.

Тэтья – в купальном костюме! – держалась за гладкую жердь-хорей, подвешенный за два колышка, и выделывала ногами, как показалось матери, что-то невообразимое.

– О закройтесь, мои глаза, или пусть это окажется сном, – в отчаянье простонала она, схватившись за грудь, и еще глубже надвинула на лоб платок.

– Еще, еще покажи, Тэтья!

– Смотри, а нога, как шея у лебедя.

– Может, она без костей?

– Вытянулась, будто важенка волка почуяла.

– У ней такая работа будет.

– Врешь!..

– Сам слышал, ей за голые ноги деньги платить будут...

Из взрослых среди ребятишек молча сидел с полуоткрытым ртом Севли. Матери Тэтьи даже противно стало смотреть на его слюнявый рот. Не хотела бы она этого родства, с которым помаленьку соглашается Хунзи. Конечно, у Севли до ста своих оленей, у Хунзи же и на одну упряжку хороших оленей не наберешь. Что ни год – с его оленями да приключится болезнь какая-нибудь, или почесать спины они волку подставят. Хоть Севли и моложе Хунзи, тридцати зим еще не прожил, а оленей больше содержит. От деда и отца перешли к нему олени. Севли даже школу от радости бросил. Правда, расписывается он русскими буквами, тамгу не рисует, как Хунзи, но городского ума не накопил.

В душе жена Хунзи даже гордилась своей средней дочерью, которая не побоялась, бросила Севли. Не получилась у них жизнь. Думал Севли жить с ней, как жили дед и отец: утром требовал, чтобы около ног сухие, теплые чижи-носки лежали, чтобы колючего слова жена не говорила. Очень кичился Севли, каждый раз напоминал жене, что в ее роду никто оленей своих не имел, любил при людях об этом упомянуть. Однажды, не вытерпев, жена сказала мужу: под малицей-то он такой же голый, как и все.

Пастухам очень понравился веселый ответ жены, а Севли прикусил от обиды нижнюю губу, стал думать, как ему теперь посмешить оленеводов, жену на свое место поставить.